Заслуженный рецидивист мира

Рабинович Даниил Семенович Даниил Семенович Рабинович, хорошо известный в российских уголовных и правоохранительных кругах еще до революции, последний свой срок отбывал на девятом десятке жизни в лагере под Эдучанском Иркутской области. Там и отдал Богу свою грешную душу. Но даже смерть знаменитого на весь мир вора стала легендой…
Страна строила и пела
Остались позади годы сталинских репрессий, голод и холод, наступила хрущевская «оттепель», повеяло ветром свободы и демократии. Хотя о таковых тогда было не принято говорить вслух Московские поэты громко восхваляли строительство Братской ГЭС и человека труда, а в Восточной Сибири продуктовые магазины радовали глаз пустыми полками. Кинодокументалисты снимали ролики о великих стройках, по радио звучали бодрые песни о грядущем коммунизме.

Хрущевская «оттепель» всколыхнули не только творческие умы писателей и поэтов в столице нашей родины Москве. Бурление умов и эмоциональный подъем были общим тогда состояниям. Особенно после первого раскрытого заговора против Никиты Сергеевича Хрущева, генерального секретаря ЦК КПСС, на которого народ возлагал такие большие надежды. Заговоры теперь искались повсюду. Незадолго до прибытия с этапом в лагерь под поселком Эдучанском заслуженного рецидивиста Европы и Азии (как, без всякой иронии, в уголовном мире назвали Даниила Pабиновича) в Иркутской области был раскрыт один очень пикантный заговор.

Лектор из общества «Знание», некто Бурсак, прикрепленный к парторганизации Иркутского завода тяжелого машиностроении, на одной из лекций для коммунистов и беспартийных вдруг стал, горячо агитировать за проведение обрезания у коммунистов мужского пола, мотивируя это будущим повышением рождаемости в стране. Внук красногвардейца, принимавшего участие в расстреле адмирала Колчака, он, даже вызванный в КГБ, уверенно стоял на своей позиции. Он не имел никакого отношения к иудеям и иудаизму, и это было особенно подозрительно. На беседах в обкоме КПСС и в кабинетах КГБ лектор предъявлял доказательство - дореволюционную брошюру врача Шниткинда «Об обрезании».

Повышении рождаемости в конечном итоге повысит производительность - труда, уверял лектор водительность труда, уверял лектор. И приводил еще одно доказательство - собственный научный труд в пользу обрезания. К слову, главный психиатр области дал заключение по лектору, признав его психически здоровым. Обком КПСС уже подумывал о продвижении этого начинания, но тут началась война Израиля с Египтом, и областной КГБ не мог не усмотреть заговора в предложении лектора и его связей с МОССАДОМ. Правда, дело раздувать не стали - уж слишком пикантная начинка. Просто упекли лектора за якобы изнасилование одной дамочки, объявив его отщепенцем и извращенцем.

Великий путешественник

Последний срок Даниил Рабинович прибыл отбывать в 1965 году. И пока страна, жила заговорами и великими стройками, зеки «путешествовали» по странам и континентам. Там, где побывал в свое время Рабинович.

Дальнейший рассказ привожу со слов ныне покойного сибирского немца, много лет прослужившего в системе Иркутского управления исправительно-трудовых учреждений. В бытность мою в Сибири услышал я от Андрея Ивановича (фамилия-то уже забылась, к сожалению) историю а заслуженном зеке всех времен и народов Данииле Рабиновиче. В блокнот попали только конкретные факты, остальное осело в памяти. Возможно, кое-что приукрашивал и сам Даниил Семенович, когда рассказывал свои были-небылицы про заморские страны в темном и холодном бараке.

По вечерам барак погружался в мир красочных грез, в мир, который никто из его обитателей не видел, да уже, наверное, и не увидит.

Париж, Амстердам, Токио, Пекин, Барселона - названия незнакомых городов звучали завораживающе, равно как и подробности историй про налеты и аферы, которые в свое время проворачивал Даниил Семенович. Рассказчиком он был отменным - как по-писаному рассказывал. Про ночное море, в котором купались роскошные женщины, про рестораны, в которых обедал и ужинал. Даже рассказы о налетах и грабежах были похожи на сказки из «Тысячи и одной ночи». Хотя де-фактор так действительно и было. Были и грабежи, были и налеты. Но выполнены все они были с таким изяществом, с такой смекалкой и ловкостью, что участники этих преступлений казались не заурядными гоп-стопниками, а благодарными мстителями. Впрочем, в конце XIX и в начале XX века громкие преступления действительно совершались с особым бандитским шиком, без крови и без трупов. Это было настоящее искусство - взять банк без единого выстрела. Придумать хитроумный план и реализовать его - это мог далеко не каждый. Просто было палить из браунинга налево-направо. Тут большого ума не требуется, говорил Даниил Семенович. А ты сделай все, что комар носа не подточил, и куш сорви побольше!

На перине под балдахином

Лагерное начальство закрывало глаза на эти вечерние посиделки у Рабиновича, здраво рассудив, что его рассказы отвлекают заключенных от мыслей о побегах и прочих нарушениях режима. По вечерам в барак к Рабиновичу приходили зеки из других бараков, чтобы потом у себя рассказывать то, что услышали.

Даниил Семенович, отбывая последний в своей жизни срок уже на девятом десятке лет, был удостоен в лагере особого внимания и опеки со стороны воров в законе. Он даже спал не на двухъярусной шконке, а на кровати под самым настоящим балдахином, на пуховой перине и подушке, набитой пухом гагары. Как это уж зеки расстарались - одному 6oгу известно. Питался он вне столовой - тоже стараниями блатных. Никто не роптал - настолько было велико уважение к заслуженному вору-ветерану. Опять таки, лагерное начальство на это тоже закрывало глаза - сколько уже Рабиновичу жить-то оставалось. Это была действительно спокойная и уважаемая старость в лагерном бараке под маленьким поселком Эдучанском.

В ответ Даниил Семенович всегда был готов помочь советом - никто лучше, него не знал советскую правоохранительную систему. В то время в лагерь шли письма со всего мира - Рабиновичу писали бывшие подельники и друзья. И письма эти доходили до адресата, пусть и вскрытыми, прошедшими цензуру. Нн вскрытыми, прошедшими цвнору-веиерао доходили.

Старый рецидивист знал многих всемирно известных воров и мошенников и вечерами рассказывал о них в бараке. С кем-то он брал банки, с кем-то совершал налета на особняки, с кем-то вместе проворачивал хитроумные аферы. Это были рассказы о старом  преступном мире, в котором были живы еще тогда свои законы чести.

Стареющие подельники в письмах к Рабиновичу делились своими странами и сомнениями - старость подходит, силы не те. Было среди той заграничной почты одно письмо, больше всех поразившее весь лагерь. Писал Даниилу Семеновичу бывший подельник Энрике Листер. В свое время они в Париже хорошо поработали. Писал он из города Ушуая, что на Огненной Земле. Вот куда занесла судьба человека! И мучил его вопрос: куда еще податься?  Где еще он не был? Рабинович зачитывал письма из-за границы в бараке и рассказывал об авторе письма.

Дружба с замполитом

Был в лагере замполит, некто Шегельман, сын местечкового еврея, который после революции смог выйти в люди. Сам Шегельман-старший рано умер от чахотки. Вдова с большим семейством обреталась под Саратовом, в захудалой деревушке. Несмотря на это молодой Шегельман сумел выучиться и диплом получить. Он окончил в Саратове юридический факультет местного университета, но в адвокаты не попал, как мечталось. По комсомольской путевке он был направлен служить Родине в систему управления исправительно-трудовых учреждений, где дослужился до замполита.

С появлением в лагере Даниила Рабиновича замполит теперь не уходил домой на выходные, как и положено начальству. Он общался с заключенным Рабиновичем, которого приводил к нему в кабинет конвой. Замполит, видевший в своей жизни только советскую действительность внутри периметра за колючей проволокой, упоенно слушал рассказы старого рецидивиста, повидавшего весь мир. Даниил Семенович много рассказывал за границей, в которых ему пришлось побыть. Говорил он о нравах и обычаях тамошних арестантов, об условиях их содержания. Чудно было замполиту слушать эти рассказы, больше похожие на выдумку. Про французские и английские тюрьмы, где все была не так, как в СССР.

Мечтательно загорались глаза замполита, когда он слушал рассказы о красоте ночного Парижа, о катании на гондолах по ночной Венеции Интересовали его и биографии воров и мошенников, с которыми был знаком лично, и не только знаком... Замполит даже пытался записывать услышанное, но не успевал - уж больно колоритны и дивны были рассказы зека Рабиновича, мастерски владевшего русским литературным языком. Со временем общение это и рассказы стали для замполита своего рода наркотиком.

Тихая кончина

Заслуженный рецидивист Европы и Азии Даниил Семенович Рабинович тихо почил во сне на своей мягкой перине в лагерном бараке. После утренней команды «подъем» это и было обнаружено. Впервые Рабинович нарушил - в связи с кончиной .Это известие в мгновение ока облетела лагерь и поселок. Лагерное начальство даже пошло на нарушение инструкции - не стали хоронить усопшего сразу как положено. Вызвали телеграммой его родственников - проститься.

По приезде родственников и горестного прощание с покойным, зеки их хозобслуги понесли гроб на арестантское смиренное кладбище, утыканное табличками с номерами и фамилиями почивших сидельцев. В тот день лагерная администрация снова допустила нарушение инструкции - все работы в лагере были приостановлены из-за похорон по причина траура в зоне. Впрочем, нарушение это было вполне обоснованно: выгони они зеков на работы в такой день, бунт был бы обеспечен. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Хоронили Даниила Рабиновича не в дощатом, наспех сколоченном гробу. Для него и гроб лучший был доставлен с воли - из ангарской корабельной сосны. В тот день конвой не торопил зеков, прощавшихся с Рабиновичем. Хоронили его долго, со слезами и безмерной тоской. Словно ушло из жизни что-то светлое, лучшее. Искренне печалились и сотрудники лагеря - душевный зек был Рабинович. Пуще всех печалился замполит Шегельман - словно отца родного лишился.

Донос

Не знал тогда замполит, во что ему выльется дружба с покойным и нескрываемое горе по поводу кончины старого зека. Нашелся добрый человек - донос накатал. Мол, в ИТУ нарушении всякие имеются. Дескать, замполит недавно продал тело покойного Рабиновича - «продал львовским жидам», как было написано в доносе. А родня Даниила Семеновича была в аккурат из Львова, родня покойного все время на глазах была - у гроба постояла, у могилы поплакали, да и отбыла к себе домой. Без гроба и без тела, естественно, - тела усопших заключенных родне не выдаются.

Донос был явно ложный, но проверить его по тогдашним законам полагалось. И началось: комиссия, проверки, рапорты-отчеты. Члены комиссии первым делом дали команду на эксгумацию тела. А тела-то в гробу и не оказалось! Пустой был гроб из корабельной сосны!

Вот тут уж действительно все началось и закрутилось! Взялся сам КГБ за замполита серьезно. Сомнений уже не было - продал-таки тело! Выперли замполита из КПСС, уволили с работы. Спасибо, что не посадили, - доказывать нечем было. Запил замполит с горя. И все еще долго голову ломал: куда девалось тело-то? Или Рабинович так замполиту голову своими рассказами заморозил, что сумел старый черт сбежать, инсценировав смерть? Жена замполита, видя, что муж уже с ума сходит, уговорила его уехать. Дескать, весны дождемся и рванем подальше отсюда.

А когда весны дождались и вещи уже грузить стали, все вдруг и открылось. Сунул кто-то жене замполита записку - пусть кто из сыновей подойдет к зекам расконвоированным. Послал бывший замполит своего старшего сына. Тот, вернувшись и рассказал о том, что ему зек поведал. Что похоронили на самом деле Рабиновича в другом гробу возле ограды, как он сам завещал. Под сосной старый арестант покоится. Камень на его могиле там лежит.

Замполит враз и уезжать передумал. Стал пороги лагерной администрации обивать - проверьте то место! Не сразу, но приехала другая комиссия с представителями KГБ. Откопали на указанном месте простой гроб, в котором мирно покоился Даниил Семенович Рабинович. Второй раз нарушивший режим и опять посмертно.

Максим Воронов
По материалам газеты
"За решеткой" (№1 2010 г.)