Круиз под конвоем

конвойМне кажется, что тяга к путешествиям заложена была во мне самой природой. Но это, конечно, ничего общего не имело с путешествиями под конвоем. К сожалению, один из тяжких этапов своего жизненного пути мне пришлось пройти именно таким образом.
Здравствуй, пересылка!
После почти месячного мытарства по северным железным дорогам страны этап наш прибыл на станцию Весляна. Еще при выезде из «Красной Пресни», когда нас на «воронках» сопровождали на вокзал, мы уже знали конечный пункт нашего маршрута, отдав за эту услугу несколько пачек сигарет «Плиска» двоим конвоирам, у которых автоматы были больше, чем они сами. Им не стоило абсолютно никакого труда заглянуть в наши сопроводиловки. Но еще в самой тюрьме, по тому, сколько буханок хлеба и какое количество селедки было выдано каждому из нас, стало ясно, что путь предстоит далекий.

Впереди у всех нас был лагерь. Обычно подолгу на пересылке редко кого задерживали. Конвой в «Столыпине» по пути следования нам попался азиатский, и сколько мы ни просили их открыть окно в коридоре, они так этого и не сделали. Лишь усмехались, дьявольски оскаливая зубы, и приговаривали заученные по северным этапам банальные фразы, что-то вроде: «Закон - тайга, медведь хозяин», «скоро тайга будет ваша исправлятя», будет «ваша дома родная», и прочую белиберду, полагая, что мы впервые оказались в этих местах. Сами же они при этом с испугом вглядывались в таежную глухомань.

В общем, оставалось только ждать. Ну, а по прибытии на станцию из «Столыпина» в «воронок» пришлось бежать. Некогда было оглядываться по сторонам, иначе либо получишь прикладом автомата, либо в тебя вцепятся клыки разъяренного пса. И уже только в камере, пройдя все соответствующие процедуры, я увидел в огромном зарешеченном окне сиреневый рассвет и величие таежной дали.

В этих краях я был впервые, но лучше бы не был здесь никогда. Пересылка, в которую нас водворили, была сооружением конца XIX века, предназначенная для ссыльных каторжан. Да и сама атмосфера пересылки угнетала и вызывала какие-то непонятные чувства, это было как наваждение. Воображение рисовало: кандалы, стенание голодных и оборванных каторжан, сырые и мрачные казематы.
 
Пересылка была разделена надвое. Одна ее половина, где находились мы, то есть люди, прибывшие этапом и ждущие распределения по лагерям, называлась деревяшкой, другая же половина - бетонкой.
 
Это была своего рода таежная следственная тюрьма в миниатюре. Здесь содержались те, кто совершил преступление, уже находясь в лагере, они ждали суда, то есть «довеска» к уже имеющемуся сроку. Также сюда свозили урок и «отрицаловку», которую, почти так же, как и урок, перебрасывали из лагеря в лагерь, а иногда и отправляли за пределы республики.
 
Помимо всех прочих, сюда свозили тех, кому оставался до свободы месяц или чуть больше, но это опять-таки относилось либо к ворам, либо к людям, пользующимся авторитетом у масс и проповедующим воровскую идею.
 
Первое знакомство
 
Помню, по прибытии нашем на пересылку Весляна весной 1975 года из урок там находились Коля Портной и Джунгли. С ними мне предстояло встретиться буквально на следующий день. А пока я знакомился с камерой, куда был помещен ментами после соответствующих процедур, и ее обитателями.
 
В принципе, сама камера ничем примечательным не отличалась, разве что в ней была старинная печь, круглая, обитая жестью и доходившая до потолка. Она с лихвой обогревала две камеры. Я знал это, ибо подобие таких печей мне пришлось видеть на пересылках во время моих ранних странствий по этапам страны, правда, всего один раз. А вот такое зарешеченное огромное окно, да еще такое низкое, я видел впервые. Все же остальное было обычным. Очень низкий потолок, маленькие деревянные двери, справа от входа - сплошные двухъярусные нары, в левом углу - параша, посредине камеры стол - это был обычный интерьер пересылочных камер того времени, а иногда и не только пересылочных.
 
Самым привилегированным местом в камере был угол справа от входа на верхних нарах. Здесь было светло, угол не просматривался в глазок, хотя по сути глазок - одно название. Но тем не менее бдительность каторжане в неволе никогда не теряют.
 
Естественно, через несколько минут, после того как мои глаза привыкли к камерному полумраку, я оказался в их компании. Встретили меня, как и подобает встречать бродягу в «хате»: чифиром, «Пшеничной» и братским теплом.
 
Здесь, на пересылке, интересоваться прошлым человека, вновь прибывшего, не было никакой нужды. Каждый из новичков побывал по меньшей мере в двух тюрьмах, прежде чем прибыл сюда: в «Бутырке» и «Красной Пресне» или в «Матросской Тишине» и той же «Красной Пресне».
 
А его багаж хороших или плохих дел шел за ним всюду, где шел этап, где были пересылки и тюрьмы, где были лагеря. В общем, везде, где был воровской ход, а он был в России-матушке везде, где теплилась жизнь. Так что скрыть что-то или умолчать о чем-то было практически невозможно. Если же кто-то и умудрялся обойти пересылочное сито, то, как правило, ненадолго. После разоблачения такого «сухаря» ждало суровое наказание, поэтому по прибытии в любое из мест заключения каждый занимал в иерархии преступного мира то место, которое он заслуживал. Критерием же всему были поступки людей, по ним и судили о человеке.
 
Вопросы, которые «бродяги» задавали друг другу при встрече на пересылках, касались новостей воровского братства и преступного мира в целом. С наслаждением потягивая положенные два глотка чифира, пущенного по кругу в трехсотграммовой эмалированной кружке, и с не меньшим наслаждением глотнув «Пшеничной», я по старой привычке стал присматриваться к новым знакомым.
 
К концу ритуала я уже имел некоторые представления о людях, которые меня окружали. Это даже отразилось в моем настроении, я помню, что много шутил и смеялся, а ведь с кем попало таких вольностей я бы не позволил себе никогда. К сожалению, людей, что повстречались мне в той «хате», я не запомнил. Но это, думаю, не беда, главное - вспомнил о них, значит, было о ком.
 
Поинтересовавшись по ходу разговора, в первую очередь, об урках и узнав, что их на пересылке всего двое, я тут же отписал им «маляву». А затем, после нескольких часов душевного общения, уставший с дороги, я заснул сном праведника и проспал так до самого утра.
 
Об особенностях арестантской походки
 
Человек, именующийся «бродягой», куда бы он ни прибыл, в первую очередь интересуется: есть ли там урки? Этот ритуал подчеркивал уважение к воровскому клану, его значимость. Никогда урки не пренебрегали ответом на «малявы», посланные не только «бродягами», но и «мужиками», а вот встречи с ними бывали крайне редко.
 
Не так-то просто было попасть к ворам. Администрация подобного рода учреждений чинила массу преград, основываясь на оперативных соображениях, поэтому урки сами решали вопрос о встрече с кем-то, им было и сподручней это делать. Что же касается тех обстоятельств, которые впоследствии отразились на моем дальнейшем пребывании здесь, то мне думается, что мое общение с ворами на свободе, о чем я упомянул в «маляве» три дня назад, послужило уркам поводом для встречи со мной.
 
Но было, оказывается, и еще одно важное и приятное для меня во всех отношениях обстоятельство. После утренней поверки солдат-азер сопроводил меня в камеру к ворам, взяв с них за это немалую мзду. При этом он записывал полезную для «кумчасти» информацию, чтобы вечером на смене доложить ее начальству, таким образом совмещая приятное с полезным в его понимании. Это была устаревшая, а потому и нехитрая «кумовская» схема, которую мы хорошо знали, а иногда и пользовались ею лучше, чем само начальство.
 
В камере воров сидели двое: Коля Портной, которому было около пятидесяти, и Джунгли, тот был немного моложе. Такая знакомая мне печать мук и страданий вырисовывалась на их лицах, что я невольно подумал, что смогу среди миллиона арестантов безошибочно найти вора, так как урку никогда ни с кем нельзя спутать. Кстати, старые менты, проработавшие не один десяток лет в этой системе, тоже могли без особого труда вычислить жулика из огромной массы людей. По всей вероятности, у них были свои, одним им известные приметы уркагана.
 
В этой связи мне вспомнилось, как когда- то во Франции полиция без труда узнавала каторжан. До какого-то там года каторжников приковывали по две пары к одной цепи. Кроме того, им надевали на ноги стальные кольца, к которым прикрепляли еще одну цепь. На этой цепи висело тяжелое ядро. Каторжник волочил его за собой по земле, вплоть до полного отбытия срока наказания.
 
Постоянное усилие, которое для этого нужно было делать, вырабатывало у заключенных особую походку. Они по старой привычке волочили ногу, к которой некогда было приковано ядро. Для полиции это служило важной приметой, по которой узнавали рецидивистов.
 
В Англии, где исправительная система резко отличалась от французской, заключенному оставляли свободу движений. Однако не следует считать, что англичане, всегда кичащиеся своим человеколюбием, создавали у себя в местах заключения такую уж сладкую жизнь. Как люди практичные, они решили не растрачивать попусту человеческие силы, не заставлять осужденных бессмысленно волочить за собой тяжелое ядро, а получать от них пользу.
 
В каждой английской тюрьме было установлено для этой цели несколько больших колес - таких, которые приводят в движение водяные мельницы. Это и есть Трид-Мил. Здесь во всем блеске проявилась англосаксонская изобретательность. Заключенный должен был приводить колесо в движение в течение нескольких часов подряд. Человека ставили на плицу. Естественно, она должна была опуститься. Тогда он был вынужден немедленно прыгнуть на следующую плицу, иначе у него были бы переломаны ноги. Так он должен был прыгать с одной плицы на другую, пока не выполнит свой урок. Колесо вращалось быстро, но не подумайте, что заключенный мог замедлить его движение. Адская плица все время уходила у него из-под ног и подходила другая. Узник должен либо продолжать прыгать, либо стать калекой.
 
Эти упражнения, этот бег на месте по движущейся поверхности вырабатывал у английского заключенного мелкий прыгающий шаг, который, в общем, напоминал походку «воспитанника» французской каторги.
 
Обоих урок знали далеко за пределами их вотчины, слышал, конечно, о них. Но вот встретиться с ними, как частенько бывает в нашей жизни, пришлось впервые.
 
В нашем распоряжении был целый день до самой вечерней поверки, пока не сменился «дубак», который меня сюда заводил. Так что можно было, не ограничивая себя во времени, которого так всегда не хватает при таких встречах, рассказать уркам обо всем, что их интересовало, и, в свою очередь, узнать то, что мне было еще не понятно. Из их рассказов я узнал, кто из воров в управе, но главная и радостная новость - Карандаш с Дипломатом, мои кореша по свободе, тоже находятся здесь, в сангороде на Весляне.
 
Если бы не было стен и решеток, то ходьбы до сангорода, где были Дипломат и Карандаш, было бы не более 15 минут. Портной сказал, чтобы я черканул корешам, а он сегодня же вечером с гонцом отправит «маляву» в сангород. А в следующую смену, то есть через два-три дня, можно уже было ждать вестей от братьев.
 
«Восточный базар»
 
Эти несколько дней пролетели абсолютно незаметно. Да это и немудрено. Днем пересылка напоминала восточный базар, ночью - караван- сарай. Такое впечатление создавалось, потому что все конвойные были азербайджанцами. Каждый старший конвоя больше напоминал базарбая, или караван-паши, чем старшину внутренних войск. Все его подчиненные без исключения занимались торговлей. Продавали они все, что только можно было продать заключенным. Порой часами можно было наблюдать, как, открыв «кормушку», «дубак» торгуется о цене с арестантом, не желая уступать. Он так входил в азарт, что забывал даже, где он находится и кто перед ним стоит. Можно было только диву даваться их изобретательности в торговых делах.
 
Почти всех, кто пробыл на Севере больше года, мучила цинга, так что спрос на чеснок как на самое эффективное средство от этой болезни был огромен. Так вот, они получали посылки с чесноком из дому, чтобы продавать его больным цингой. Головку чеснока продавали за пять рублей или меняли на ходовые дорогие вещи, у больных же выбора не было. На родину эти предприимчивые барыги отправляли посылки с дорогими вещами, которые арестанты отдавали им почти задаром, и пересылали денежные переводы. Ну а каторжанам все это было, конечно, без разницы, им бы чифирнуть да покурить - в зависимости от того, в какие условия они попадали.
 
Круглые сутки в камере резались в «стиры». Почти все, у кого было на что играть, проиграв какую-то вещь, потом отыгрывали ее назад. Периодически вещи переходили от одного к другому в зависимости от везения.
 
Смрад от старого тряпья, на котором варили чифир, почти не выветривался, точнее, не успевал выветриваться, потому что чифир варили круглые сутки. Единственная мануфта, от сгорания которой не было ни смрада, ни дыма, вафельное полотенце или новые байковые портянки, но их никто не хотел пускать на «дрова». У всех впереди были лагерь и срок.
 
Три дня пролетели для меня как три часа. Я как-то упомянул о свердловской пересылке. Казалось бы, различие состояло только в том, что свердловская пересылка - тюрьма, а Весляна и тысячи ей подобных - таежные пересылки. И все же отличий было много, но это, думаю, сможет уловить лишь тот, кому довелось пройти и ту, и другую пересылки и тысячи им подобных.
 
Но здесь было то, что меня очень удивило. В тот день, когда я ждал ответ на свою «маляву», а в том, что она была отправлена, мне в тот же день ночью цинканул Портной, я, чтобы скоротать время, присел потерсить с одним парнишкой. Время до вечерней поверки пролетело абсолютно незаметно, а сразу после ее окончания меня заказали с вещами, и уже минут через десять, еще не успев опомниться, я уже был в камере с урками.
 
Человеку, не сведущему в вопросах этики тюремной жизни, трудно понять, какая честь выпадает иногда арестанту сидеть в одной камере с ворами. Вместе с урками коротали срок обычно те, кто в скором времени сам должен был войти в «семью». Помимо них, урки пускали в свое камерное общество «воровских мужиков». Остальным арестантам в большинстве своем путь к ним в заключении был заказан.
 
«Маляву» из сангорода Портной и Джунгли получили еще утром, а вот перетянуть меня к себе смогли только после вечерней поверки. Не так-то это было просто, а тем более для воров, перевести к себе человека из другой камеры, тем более если тот не был уркой. Надо ли говорить, как я был благодарен шпане за внимание.
Дипломат и Карандаш прислали две «малявы» - одну шпанюкам, вторую - мне. В ней было много теплых слов и несколько полезных советов, прислали они также мне немного денег и много всего, что у нас называют воровским гревом. Не один день из тех, что пробыл в заключении, я просидел с ворами в одной камере, так что мне было не привыкать и в этот раз. Здесь, с ворами, я, как и раньше, познавал много полезного и нужного в жизни, благо учителями были «профессора».
 
Так пролетело около месяца, и подошло время вновь уходить по этапу, но уже в зону. За несколько часов до оглашения мы уже знали, что этим этапом иду я, а главное - знали, куда: станция Княж-погост-3.
 
К этапу я был готов уже давно, так что оставалось только затарить «малявы», которые Портной и Джунгли написали Боре Армяну, жулику, который в то время находился на «тройке», да самому отписать на сангород Дипломату и Карандашу.
 
Юзик из «тройки»
 
Под утро нас начали выводить из камер на этап. Попрощавшись со шпаной и выслушав последние наставления, я перешагнул порог нашей камеры и уже через несколько минут стоял на перекличке во дворе пересылки возле поджидающего нас «воронка».
 
Дальше шла все та же изнуряющая процедура на «воронках» до «Столыпина», а затем уже в «Столыпине» мы ехали до станции Княж- погост. Правда, дорога заняла не так уж много времени. Уже к вечеру несколько «воронков» развозили этап со станции по всем трем лагерям. Последним из них была «тройка», где мне предстояло отбыть не один год, но, правда, с некоторыми отступлениями, когда меня, по оперативным соображениям, так же, как и многих других бродяг, вывозили в другие места. Но судьбе все же угодно было, чтобы я вновь вернулся сюда и, в конце концов, даже после двух «раскруток», освободился именно оттуда.
 
Минуты ожидания, пока открывались ворота и «воронок» въезжал в «стакан», показались нам несколькими часами. Автозак был забит до отказа, пот лил с нас в три ручья, почти все сидели на коленях друг у друга (иначе такому количеству людей было бы не поместиться в этой душегубке). Когда открылись двери «воронка» и раздалась команда конвойного выходить, каждый, выпрыгивая на землю, тут же ловил полной грудью живительную вечернюю прохладу, остывая после этой парилки и понемногу приходя в себя.
 
«Стакан» был довольно вместительных размеров. Здесь могли свободно поместиться в ряд несколько машин, поэтому, оставив наш автозак позади, мы, по приказу начальника конвоя, переместились на свободное пространство уже поближе к воротам, ведущим в лагерь. Каждый из нас был в ожидании процедур приема в зону, а этот процесс всегда очень важен как с точки зрения арестантов, так и с точки зрения администрации.
 
И вот через несколько минут началось какое-то движение, двери из дежурки с шумом открылись настежь. Вслед за начальником нашего конвоя шел мужчина высокого роста, тоже в форме и с капитанскими звездами на погонах. Видно, чувствуя свое превосходство над окружающими, они что-то шумно обсуждали между собой, не обращая никакого внимания ни на солдат-конвойных, ни на нас - человек сорок арестантов, уставших с дороги, измученных и еле стоящих на ногах. Глядя на лица этих двух упитанных, розовощеких, пышущих здоровьем боровов, складывалось такое впечатление, будто мы и не люди вовсе, а так, человеческий материал или что-то вроде этого.
 
Так продолжалось минут десять-пятнадцать, но этого времени мне вполне хватило, чтобы хорошенько разглядеть капитана и сделать соответствующие выводы. Что-то подсказывало, что с этим человеком у меня будут годы длительного непростого общения. И, к великому сожалению, я не ошибся. Это был «кум» «тройки», Юзик.
 
Из-за того, что начальник оперчасти на «тройке» был Юзик (такое погоняло «бродяги» дали «куму»), лагерь, с арестантской точки зрения, считался самым плохим из всех трех лагерей Княж-погоста.
 
Ведь главным критерием лагерной жизни всегда был режим в полном смысле этого слова, а всю погоду в зоне, как в плане режима, так и во всем остальном, делал «кум». Так что, думаю, дополнительные комментарии к этому излишни.
 
Так вот, Юзик был чудовищем! По приказу вышестоящего начальства он не постеснялся бы повесить родного отца, назвав бы это своим долгом. Горе тому, кому суждено было попасть в его черный список, став его потенциальным врагом. А врагами он
считал почти любого.
 
Он был высок ростом, строен и всегда подтянут. У него были водянисто-голубые глаза, широкий рот с торчащими вперед зубами, остроте которых позавидовала бы акула. В общем, для арестантов это был демон и деспот в одном лице, но очень при этом умный и талантливый человек. Чтобы сделать карьеру, ему, вероятно, не хватало самого главного - поддержки, или, как было принято в то время говорить, толкача сверху.
 
Хотя в то время, о котором я пишу, он, безусловно, пользовался покровительством в лице своего тестя, который был далеко не малой фигурой в Княж-погостском управлении лагерей. Но это, видно, годилось лишь для начального этапа становления его карьеры. Поддержка ему нужна была из Москвы. И уж не знаю, кого должны были благодарить каторжане, наверное, все же Господа Бога, что этой самой поддержки у него не было, иначе даже трудно представить, какие новые правила по части режима он внедрил бы в лагеря. А способностей чинить козни и вводить разного рода новшества ему было не занимать.
 
Не каждый лагерный шуляга мог вытворять со «стирами» то, что вытворял Юзик. Мало того, он неплохо играл почти во все самые сложные лагерные игры, будь то «стиры» или домино. Даже водворение в изолятор он возводил в какой-то ритуал, давая возможность кандидату на очередные сутки попытать судьбу, вытягивая в стосе из его рук «стиру». Ниже семи суток карцера не светило никому, потому что в лагерном стосе 32 «стиры», а начинается стос с семерок. Ну, а туз, то есть 15 суток, можно было вытянуть вероятнее всего, потому что их у него в стосе было всегда восемь.
Заур Зугумов
По материалам газеты
"За решеткой" (№6 2012 г.
)