"Мы ребята-ежики..."

шпана      Среди доброго десятка уголовных мастей российские хулиганы всегда стояли особняком. И хотя хулиган - личность шумная, он мало уважа­ем у блатарей. Для них даже приду­мали специальное погоняло - «ба­клан». С другой стороны, именно хулиганы создали богатую музыкаль­ную контркультуру, настоящий приблатненный фольклор, в котором часто встречались подлинные ше­девры. Один из них - песня "Мы ребята-ежики...», написанная в да­лекие 20-е годы.
Матросы «бульварного плаванья»
     Пик хулиганства в России приходится на время НЭПа. Произошло это по одной причине - революция разнуздала многие дикие ин­стинкты толпы, бывшие до этого под контро­лем. Наружу выплеснулись копившиеся деся­тилетиями старые обиды и низменные чело­веческие чувства. Особенно вольготно чув­ствовали себя хулиганы в больших городах.

     Неофициально большевики поддержива­ли хулиганские выступления масс, направленные против представителей прежних при­вилегированных сословий. Впрочем, скоро, войдя во вкус, хулиганы стали третировать и пролетариев.
     После окончания Гражданской войны в Петрограде, Москве, Одессе, Киеве, Казани, Екатеринбурге, Перми и прочих городах по­явились сотни грязных оборванцев, которые шокировали обывателя одним своим внеш­ним видом. Они нигде не работали, жили в трущобах и подвалах. Днем гопники выходи­ли на улицу, пили спирт или самогон, танцевали чечетку и «яблочко» под гармошку, пе­ли похабные частушки, а между делом гра­били прилично одетых прохожих.
     Революционная романтика отразилась на российской хулиганке.
     После октября 1917 года наряд городской шпаны явно стал подражанием матросской формы. А ведь именно балтийские матросы были «красой и гордостью русской революции». Вот и у хулиганов появились широкие брюки-клеш, полосатые тельники, куртки, похо­жие на матросские бушлаты. Зимой шпана но­сила круглые шапки-финки, сшитые из плотно­го черного сукна, завязанные тесемками, сви­савшими как ленточки бескозырки.
     «Шапка-финка надвинута до бровей, откры­тая волосатая грудь, как пудрой, присыпана снегом, в углу мокрых распущенных губ при­липла папироса», - так описывала одна советская газета вид питерского хулигана. Допол­няли этот наряд обязательный нож-финка ли­бо тяжелая гирька на цепочке, подвешенная вместо часов.
     Во время НЭПа в ряды «бакланов» стали активно вливаться молодые рабочие, привлеченные туда блатной романтикой. На заводах они занимались тяжелым и неквалифицированным физическим трудом, имели непрестиж­ные профессии - водопроводчик, токарь, сле­сарь, кочегар. А тусовка в хулиганской компа­нии наполняла их жизнь смыслом, некими по­ложительными эмоциями.
Реальный беспредел
     В 1923 году петроградская «Красная газета» сообщала, что «...на набережной Невы, против фабрики «Торнтон», местные хулиганы устро­или грандиозное побоище. Участвовали в нем около двухсот человек». Чуть позже, на Обвод­ном канале произошла массовая драка меж­ду двумя шайками хулиганов - «тамбовской» и «воронежской». Названия группировки полу­чили по месту жительства своих членов - Там­бовской и Воронежской улиц. Дрались около трех сотен человек. В ход были пущены кам­ни, палки, арматурные пруты, ножи, раздава­лись выстрелы из револьверов.
     Впрочем, хулиганы редко устраивали раз­борки между собой. В основном они куражились над беззащитными обывателями. Причем делали это почти безнаказанно.
     Даже при нанесении своим жертвам тяжких телесных повреждений они отделывались незначительным тюремным заключением - не бо­лее одного года. И вновь выходили на свобо­ду. Понятно, что горожане боялись обращать­ся в милицию с жалобами на шпану.
Причем под нож беспредельщиков могли попасть даже высокопоставленные персоны. Так, «бакланы» «пописали финкой» предсе­дателя Петроградского областного суда, ког­да он культурно отдыхал с семьей в Тавриче­ском саду.
     Однако кульминацией питерской, да и всей российской хулиганки стало групповое изнасилование, совершенное в Чубаровом пере­улке. Вечером 22 августа 1926 года 20-летняя работница Любовь Белякова возвращалась в фабричное общежитие, расположенное на Лиговском проспекте. В Чубаровом переул­ке ее остановила толпа хулиганов и, «...за­вязав глаза грязной тряпкой, под свист, кри­ки и улюлюканье потащила ее на Предтеченскую улицу». Там девушку повалили на землю и изнасиловали по очереди более двад­цати человек. Среди насильников оказались несколько комсомольцев, демобилизованный матрос и секретарь комсомольской ячейки завода «Кооператор» Константин Кочергин.
     Суд над «чубаровцами », состоявшийся в де­кабре 1926 года, превратился в показательный процесс. Перед судьями предстали двадцать семь обвиняемых, все молодые люди в возрас­те от 17 до 25 лет. Семеро из них были приго­ворены к расстрелу, остальные - к различным срокам заключения. После этого чрезвычайно­го происшествия шпану стали судить строже.
     Возник даже проект ссылки всех советских хулиганов на необитаемые острова Кильдин, Канд и Мег-остров, расположенные в Белом море. Но он остался нереализованным. Окон­чательно решил этот вопрос товарищ Сталин, который в 30-х годах изменил УК, и по не­му стали давать за хулиганку солидные сро­ки, отправив в лагеря ГУЛАГа десятки тысяч «бакланов».
«Хулиганить буду я – пока не расстреляете…»
     Потому-то НЭП и вспоминался хулигана­ми как золотые годы, когда они могли творить практически все, что хотели. Специфика того времени очень ярко отразилась в песне «Мы ребята-ежики...», имевшей большую популяр­ность в 20-е годы. В ее основу была положена старинная русская частушка «Мы ребята-ежики, в голенищах ножики!», известная еще до революции. Исполнялась она под гармонь, с перебором, и имела явно деревенское про­исхождение. В частности, в одном из вариан­тов частушки имелись такие слова:
Я отчаянный родился,
вся деревня за меня,
вся деревня Бога молит,
чтоб повесили меня...
Тятька помер,
мамка вдовка.
Сын - отчаянна головка.
Сын - отчаянна башка.
Не хожу без камешка.
     Однако постепенно в частушке стали пре­обладать городские мотивы, так как основные кадры хулиганов перемещались из деревни в большие города, где начинали жить совсем другой жизнью. Бывшие деревенские парни устраивались работать на заводы и фабри­ки, вкушая все прелести городской цивили­зации. Они посещали кинотеатры, танцпло­щадки, парки культуры и отдыха. А вместо кирпича за пазухой продвинутые представи­тели шпаны носили уже финку, а порой и на­ган. Кстати, в 20-е годы приобрести оружие было довольно просто. На любой толкучке из-под полы за пару червонцев можно было купить приличный ствол и десяток патронов к нему. Правда, огнестрельное оружие при­обретали только самые отчаянные хулиганы, так как за хранение и ношение оружия пола­гался четырехлетний срок. Но таким ухарям море было по колено, и они не боялись воз­можных репрессий со стороны правосудия. О чем прямо заявляли в песне:
Из нагана вылетала
Черная смородина.
У меня у хулигана
За решеткой Родина.
Арестованы вагоны,
Тихо подаваете.
Хулиганить буду я
- Пока не расстреляете.
     Как говорится, общественная и социаль­ная позиция заявлены прямо. Но столь топорные тексты, а также ужасные рифмы и примитивные аккорды явно резали ухо музыкальным эстетам. Поэтому грубоватые ча­стушки стали причесывать, а музыку подвер­гать аранжировке.
     За дело взялись настоящие профес­сионалы-куплетисты, которые собирались ис­полнять песню с эстрады. Они стали услож­нять и гармонизировать простонародную ме­лодию. Музыкальность повышалась с помо­щью введения мажорных аккордов, допол­нительных гамм. Усиливалось и музыкаль­ное сопровождение.
     В частности, «Ребят-ежиков» стали испол­нять в сложном инструментальном составе. Например, в сопровождении баяна, балалай­ки, скрипки, контрабаса и тромбона. В таком исполнении мелодия звучала солидно. В тек­сте также появились легкость, шарм и некоторая ирония.
     Постепенно песня «Мы ребята-ежики...» стала исполняться не только в прокуренных пивных, но и во вполне солидных рестора­нах, где собиралась элитная публика - нэп­маны, совслужащие высокого ранга, воры и налетчики. Пели ее, как правило, несколь­ко куплетистов, изображавших на эстраде шайку хулиганов. При этом слова песни ча­сто варьировались в зависимости от мест­ных условий. Но неизменным всегда оста­вался припев:
Мы ребята-ежики.
В голенищах ножики.
Любим выпить, закусить.
В пьяном виде пофорсить.
     В 30-е годы исполнение этой песни бы­ло повсеместно запрещено. Тех, кто нару­шал запрет, вполне могли посадить на пять лет «за пропаганду хулиганки». Однако эту песню часто можно было услышать в бара­ках ГУЛАГа, где мотали солидные сроки быв­шие «бакланы».
Андрей Николаев
«Мы ребята-ежики…»
Шапку лихо набекрень,
Закурю цигарку я.
Дела много - целый день
По бульвару шаркаю.
 
В морду дать - пожалуйста.
Мы ребята-ежики.
А пойди, пожалуйся
-В голенище ножики.
 
Что нам рупь, что нам два,
Наплевать на все права.
Можем неприятелей
Обложить по матери.
 
Мы ребята-ежики.
В голенищах ножики.
Любим выпить, закусить.
В пьяном виде пофорсить.
Что нам рупь, что нам два,
 
Наплевать на все права.
Нам законы нипочем.
В харю - гаечным ключом.
 
Мы ребята-ежики.
В голенищах ножики.
Любим выпить, закусить.
В пьяном виде пофорсить.
По материалам газеты
"За решеткой" (№11 2009 г.
)